?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry

На самом деле, о плохих дирижёрах я здесь говорить не буду, вы про них всё сами знаете. А говорить буду только о хороших, ныне здравствующих и творящих. Но то, что я расскажу, думаю, им никак не повредит. (Ну кто будет верить рассказу в ЖЖ?)


Речь пойдёт о той эпохе в Пермском театре оперы и балета, когда там не было ни одного русского дирижёра, а были все иностранцы: Мюнстер (Вадим Германович) был главным, а Арик (Ара Арамович, простите!)  и Оливер (Ведер) были только что с консерваторской скамьи и гениально «махали» знаменитыми «мусинскими ручками» (по-моему, оба были учениками И. А. Мусина).
Расклад между дирижёрами был такой. Мюнстер был мастер. Он всё умел, поэтому никому не завидовал и никого не боялся. И уж, боже упаси, не страдал стремлением «отстреливать» вокруг себя всех, кто мог быть каким-нибудь соперником. Максимум, на что он был способен, так это сказать: «Не спеши, «Пиковую» тебе ещё рано».

Ара и Оливер были очень умными и современными молодыми людьми, которые, как ни странно, в первую голову решали задачи музыки.
Понемногу о каждом. С Ариком и Оливером мы жили в одном театральном общежитии, в знаменитых Королёвских номерах. Вернее сказать, Оливер там жил с семьёй постоянно, а Арик появлялся в качестве помощника по хозяйству: у его близких была собака и, когда они уезжали, он оставался выгуливать эту собаку.

Самое неприятное в Королёвских номерах было то, что там, в подвале, который никто не ремонтировал со времён 1919 года, когда сам Королёв покинул город, там поселились самые неприятные твари на земле – блохи. Они кусали не только животных, проживающих в семьях артистов, но и самих артистов, если они выходили на лестницу покурить или поговорить по телефону.
Так вот однажды, когда я спасала свою кошку от этой напасти и перебрала все средства кошачьей гигиены, но ничто не помогало, я купила какое-то импортное средство, поскольку в импортную продукцию мы верили, как самим себе. Там, конечно, было написано на иностранном языке. В коридоре общаги я встретила Арика, который шёл с абсолютно мокрой только что выкупанной собакой. Я, забыв про все требования субординации, попросила его перевести текст на бутылочке средства. Иностранным Арик владел как русским, поэтому он мне прочитал, как, что и куда капать, и когда смывать. Но от себя добавил, что только что выкупал с чем-то собаку, но, похоже, ничего не помогает.
Надежда умирает последней, поэтому я, счастливая, с переводом средства, пошла к себе, попутно отметив для себя, что иногда вступать с дирижёрами в бытовые отношения очень даже полезно.
В этой же общаге проживали и дирижёр Оливер с семьёй –  сыном и женой. Я не знаю, как правильно, но я почему-то звала её Анхен. В то время она совсем не говорила ещё по-русски, и мне приходилось разговаривать с ней на кухне по-немецки. Она была очень отзывчивым человеком, всегда расположенным к собеседнику и понимала мой немецкий без труда.
С характеристикой эпохи покончено. Теперь к делу.

К своим дирижёрским обязанностям молодые дирижёры относились очень ответственно, помогали друг другу и даже записывали спектакли на камеру, что было в то время редкостью. 
И вот однажды играю я спектакль Риголетто, за пультом – Оливер Ведер. Всё неплохо, даже пассажи.
Здесь надо пояснить.
У Верди основная канва музыки представляет собой аккомпанемент к выразительным ариям типа «В храм я вошла смиренно». Ну, там немножко гобой поиграет соло, а потом в оркестре: ум-ца, ум-ца. А когда действие идёт, то быстро: ум-ца, ум-ца, ум-ца, ум-ца. Иногда бывает: ум-та-та-рам, ум-та-та-рам. Та-та-рам – под лигой. Нет, не «татарам ум», речь тут не про национальность, а ум та-та-рам. Как ум-тарарам-там-там, если на ударных.

Так вот, играешь себе ум-ца, ум-ца, и вдруг – пассаж! А в каком темпе его играть, никто не знает. И начинается - кто в лес, кто по дрова. Особенно если кто-то не знает, что пассаж нужно обязательно играть по руке дирижёра, чтобы совпадали не только первые, но и все доли. Особенно вторая. Вторая, Карл!

Ой, ну это всё оркестровая кухня. Короче, пассажи все совпали. И вдруг в «Куртизанах» (Ария Риголетто «Куртизаны – исчадье порока», или "Cortigiani, vil razza dannata!") Оливер берёт какой-то незнакомый мне темп, я в него не врубаюсь, потому что за мной – толпа (пять пультов скрипачей, играющие одну партию) и точно знаю, что они будут играть «как обычно» или «на автопилоте», как кому больше нравится. Я играю с группой. Заметьте, концертмейстеру бывает очень важно играть не самому по себе или, боже упаси, по дирижёрской руке, а с группой!

Так вот, сыграли мы Куртизан и ушли на перерыв. В перерыве иду я по коридору за кулисы. А у нас есть там такая тропинка, которая ведёт и в дамский туалет, и в кабинет главного одновременно. Так что есть возможность, если кто попадается на пути, сделать вид, что ты идёшь в туалет, в то время как ты шла к главному дирижёру.

Иду я себе, никого не трогаю (это – цитата) и вдруг ко мне подходит Оливер и внятно так, на русском, говорит: «Вы не должны были брать свой темп. Это не Лебединое озеро, это опера, и дирижёру виднее».
Я не всегда хамлю дирижёрам, поэтому я промолчала.

Вечером, а может и на следующий вечер, когда мы с мужем сидели за столом и обсуждали очередной театральный конфликт, а дети копошились в соседней комнате, у мужа на коленях дремала кошка, вдруг слышим стук в дверь.
Наша семья жила в постоянной готовности, что «к нам в любую минуту может кто-то прийти». Это установка мужа, потому что он был инспектором оркестра, и у нас всё время останавливались на какое-то время (час-два) какие-то приезжие музыканты.
Стук. Муж открывает – а там Оливер с какими-то подарками, то ли торт, то ли фрукты, чай, кофе.
Ну, мы, естественно, проводим его в гостиную. Садим за стол.

К слову, когда я работала в Омской оперетте, там был какой-то духовик, простите, не помню, как его зовут. Он был человеком кавказской национальности. Помню, он мне говорил: приезжай к нам, заходи моя мама, чаю попьёте, поговорите.
Я ему говорю, ну, как я приду? Что скажу? Кто я, что я? С чего вдруг пришла? А он мне: «Не надо ничего рассказыват! Заходы! Садысь! Пей чай сначала, рассказыват будишь патом!»

Так вот, садимся за стол, муж чай разливает. А Оливер говорит: «Людмила, я был не прав. Мне Ара показал запись, я там взял, конечно, слишком быстрый темп. Энтшульдигунг (Entschuldigung). Прошу меня извинить».

Сейчас я заплачу. Поэтому про Арика расскажу в следующий раз. Тоже хорошее.